Автор: Дронкина Ирина Викторовна
музыкальный руководитель МДОУ Детский сад № 246 Советского района г. Волгограда
Рассказ «Комсомольская клятва»
Комсомольцу-добровольцу
Дорохину Геннадию
посвящается…
Комсомольская клятва.
По пыльной, разбитой колхозными подводами дороге шел паренек. На вид ему было не более семнадцати лет. Белая меловая пыль безжалостно покрыла его начищенные с вечера сапоги своим саваном. Он даже не шел, а скорее бежал. Надо же так! Отстал от своих товарищей. Сердце то бешено колотилось где-то в горле, то вдруг предательски замирало. Сосало под ложечкой. Честно сказать, Генка сам себе боялся признаться, что сосет от какого-то тревожного предчувствия, а не от того, что не успел позавтракать. Ребята уже уехали в Камышин на попутках.
Солнце успело взобраться довольно высоко. На перекрестке он обернулся. Лучи молниеносно прилипли к черной ткани ватника. По спине пробежала приятная дрожь. Степь-матушка в балках, как в складках простенькой выгоревшей юбки, по-матерински бережно спрятала от глаз родную Солодчу. Ковыль торчал седыми клочками тут и там, напоминая реденькую бородёнку колхозного сторожа деда Тимофея.
В ожидании попутки Генка вспоминал, как по этой же дороге вывезли в одночасье практически всех мужиков из села. Война…
В Солодчинский военкомат согнали мужиков и парней из близлежащих, деревень и отправили на фронт. Бабы выли так, что страшно представить. Из семьи Дорохиных демобилизовали старшего брата Германа, а глава семьи Андрей Никандрович ушел добровольцем. Мамку было жалко. Село затихло. И только репродуктор, нарушая эту тягучую тишину, регулярно сообщал неутешительные сводки Совинформбюро.
Летом сорок второго по Казенному мосту потянулись вереницы из колонн раненых солдат. Война жадно пожирала людские жизни уже под Сталинградом.
Видавшая еще полчища хазар и печенегов степь по утрам стала, покрываться изморозью. Сейчас она смотрела на Генку своими старческими бесцветными слезливыми глазами. Сердце сжалось, и на глаза накатились еще по-детски крупные слезы, но тут показалась попутка. Быстро сглотнув слезы вместе с голодной слюной, он проголосовал. Полуторка вся в клубах пыли, затормозила.
Лихо, оседлав кузов, Генка заснул еще на лету. Он спал, как будто бы впрок, всю дорогу до Камышина. На прогретых прощальными осенними лучами солнца мешках сон был долог и крепок.
***
Комсомольцев собрали в городском парке отдыха. Молодые ребята и девчата, перемешавшись с кумачовыми флагами, транспарантами, пахнущими свежей краской, которой были белым по красному написаны лозунги и призывы, заполнили парк. На афишной тумбе, на доске объявлений и даже на Доске Почета были наклеены плакаты: «Родина-мать зовет!», «Все на защиту Сталинграда!» и другие. Время было уже обеденное, но митинг все шел. По очереди на летнюю легкомысленную эстраду довоенной постройки (сейчас выступавшую в роли трибуны для комсомольских вожаков и рядовых комсомольцев) то поднимался безусый юноша, то вспархивала, как перепуганная птичка, девушка-комсомолка с полудетским лицом. Но речи их были далеки от детских: « Фашисты уничтожили то, что было создано трудом наших отцов, дедов и прадедов, все, чем мы гордились, что оберегали и хранили. Вступая добровольцами в ряды защитников родного Сталинграда, мы приносим нашей Родине-матери, нашей великой большевистской партии торжественную клятву:
«Клянемся драться за каждый вершок сталинградской земли, не щадя жизни и крови своей…
Стоять насмерть! Бить врага всюду! Мстить ему за Сталинград, за разрушенные заводы, рабочие кварталы, школы, за каждый сожженный дом…
Клянемся отомстить немецко-фашистским захватчикам за нашу поруганную землю… за каждый уничтоженный колос на колхозном поле, за каждый разграбленный колхозный двор…
Клянемся мужественно и стойко, пока в груди есть дыхание, пока в жилах течет кровь, драться с врагом за святую землю, за родной Сталинград».
Духовой оркестр провожал комсомольцев-добровольцев до пристани вместе с ватагами камышинской детворы. Генка в такт шагам про себя повторял: «Кля-нусь, кля-нусь, кля-нусь…»
На катерах быстро переправились на ту сторону Волги в Николаевск. Там уже ожидали новобранцев сержанты и офицеры. Девушек выстроили отдельно. Им предстояла служба в санчастях. А ребятам сказали, что их будут обучать на связистов в Капустином Яру. Командующий Сталинградским фронтом поблагодарил всех комсомольцев, откликнувшихся на призыв партии и правительства добровольно пойти на фронт. Генка стоял плечом к плечу с товарищами, а сердце спокойно ритмично выстукивало: «Кля-нусь, кля-нусь, кля-нусь…»
***
В Капустин Яр шли несколько дней пешком. Небо оплакивало нелегкие судьбы молодых ребят дождями. Пыль, которая покрывала все засушливое лето заволжские дороги, перемешиваясь сапогами и ботинками, превратилась в грязь. Ночами подмораживало.
Подошли к какой-то заросшей неглубокой речке. Ночь почти растворила в темноте очертания противоположного берега. Но даже своим зорким и цепким молодым глазом Генка не разглядел там ни одной живой души. Лишь печные трубы, торчавшие прямо из земли, указывали на желанный ночлег. Водная гладь слегка парила. Сообразив, что моста нет, и придется переходить реку вброд, парни начали шутить и подтрунивать друг над другом. Командиры приказали снять верхнюю одежду и обувь. Как шли колонной, так и вброд пошли колонной.
Подняв сидор и сапоги над головой, Генка решительно вступил в воду. Он не боялся холодной воды. У деревенских пацанов сроду был обычай купаться в речке, чуть ли не сразу, как с нее лед сойдет. Как будто тысячи игл одновременно пронзили насквозь все его тело, и горячей кровью облилось сердце, когда он вошел в воду. На лбу выступила испарина. Вокруг раздавались то редкие вскрики, то глубокие хрипловатые вздохи. Шли по возможности быстро. Всем хотелось скорее освободиться от пут ледяной воды, сковывающей полураздетые тела. Дойдя до спасительного берега, Генка не чувствовал ни тела – кровь застыла в жилах, ни биения сердца – оно как будто обескровело и остановилось. От порывов ветра глаза засочились слезами, которые тут же от первого морозца превращались в льдинки. На том берегу замаячили женские фигуры, словно выросшие из земли. Деревню сожгли фашисты. Когда ее освободили, женщины, старики и дети построили землянки. В них и собрались зимовать. В них же они, буквально, растаскивали заледеневших ребят, которые при выходе из воды моментально покрывались ледяной коркой, и при первой попытке двинуться с места хрупкий ледок разрывался мокрой одеждой.
Женщина, закутанная в большую шерстяную клетчатую шаль с бахромой, завела Генка в землянку. Быстрыми уверенными движениями она раздела его и уложила на топчан, набитый соломой. Беззвучно падали льдинки на земляной пол, оставляя лишь маленькие мокрые пятна на недолгую память. Заскорузлыми от непосильной работы руками она растирала задеревеневшее Генкино тело. Ее шершавые порепанные ладони как нельзя лучше подходили для этой цели. Женщина плакала и бесконечно повторяла: «Сейчас, сейчас согреешься, сынок. Господи! Да что ж это такое? Дите ведь совсем. Сейчас, сейчас согреешься, сынок». А сама все растирала и растирала, повторяла и повторяла как заклинание: «Сейчас, сейчас согреешься, сынок». Своим возрастом, а прежде всего той материнской заботой, какими — то еле уловимыми нотками своего голоса напомнила собой Генке мать. Женщина сняла с головы шаль и накрыла его, потом накидала сверху еще разных шобалков. Тело тряслось само собой, беспрестанно стучали зубы. Наливая в кружку кипяток, заваренный травами, она причитала, роняя свои скупые вдовьи слезы на раскаленную буржуйку: «Моего от мужика убили, а сынок не знает, что батьки-то нет. Отомстил бы, кабы знал». Генка, усилием воли заставляя губы шевелиться, почти беззвучно прошептал: «Клянусь».
Дронкина Ирина
